На огромном крыльце усадьбы, под фронтоном с четырьмя колоннами сидела маленькая девочка. Щурясь на яркий закат, она время от времени взъерошивала шерсть большого лохматого пса, который спал под крыльцом. На коленях девочки лежала жестяная коробка, заполненная прозрачными разноцветными леденцами. Это был подарок от ее старшего брата, который только вчера, попрощавшись с семьей, уехал за границу. Малышка брала самые красивые леденцы, смотрела через них на солнце и складывала обратно в банку. Как бы ни манили эти прозрачные сладости, она их не ела…
- Верочка, - позвали ее из дома. Ребенок в последний раз взъерошил собаку и побежал в дом. На дворе был год 1939…
... Другое время, другой дом, другое даже солнце в небе. Рядом сидит та же Верочка. Только сейчас ее зовут Вера Демьяновна.
- Скажите, пожалуйста, почему вы не хотели попробовать лакомства из коробки? - спрашиваю.
Голос Веры Демьяновны немного дрожал, краем фартука она вытирала влажные глаза. Ее рассказ иногда прерывался недолгим молчанием: или для того, чтобы вспомнить тот или иной момент, или чтобы совсем не расплакаться…
– Как только прошел слух, что Красная армия вступает на наши земли, многие тогда поехали за границу, и, как потом выяснилось, спасли этим свою жизнь. В основном ушла молодежь, включая и мой брат. Мы очень дружили. Всегда при встрече он брал меня на колени и обязательно что-то дарил, рассказывал забавные истории и сказки, которые, возможно, придумывал тут же. Веселый он был, шаловливый. Все к нему тянулись, к такому главарю и Говоруну. Очень много знал он свадебных обрядов, любая сватка могла ему позавидовать.
Как сейчас помню, поставил Константин тогда передо мной коробку и сказал: “Вот, не успеешь ты, сестренка, эти леденцы съесть, как я вернусь”. Я выпалила, что не буду их есть, дождусь его, и тогда мы вместе их и попробуем. Кастусь весело засмеялся, крепко обнял меня, поцеловал и, попрощавшись со всеми домашними, ушел. Как потом оказалось – навсегда.
Тут моя рассказчица не выдержала ... долго прижимала руками к лицу фартук. Вот так у наших милых бабушек: и жизнь, и воспоминания - все сквозь слезы. Через сердечную боль, чрезмерные душевные страдания.
- Совсем рано ушел брат, на заре. А под вечер на хутор вошли на подводах и машинах комиссары. Поздно вечером вызвали отца в дом, который освободили специально для прибывших. Хозяина на улицу выставили, и долго еще потом жила его семья в отгороженной части старого гумна.
Когда отец вернулся, я услышала его разговор с матерью. Говорил, что от него требовали передать сыну, чтобы тот возвращался домой. Обещали сладкую жизнь. Помню, как мать сквозь слезы едва слышно шептала, что наоборот, нужно сообщить сыну и другим, чтобы сюда и близко нос не говорили. Ее опасения потом сбылись: тех, кто возвращался, сразу же отвозили за село на берег реки. Люди из деревень вниз по течению реки выловливали тела расстрелянных и втайне передавали их в нашу деревню чуть ли не обезумевшим от горя родным.
Отца вызвали, пожалуй, каждый вечер. Однажды он вернулся хмурый, сел за стол под иконами и заплакал. Я никогда до этого не видела, чтобы отец плакал. Нам было приказано разобрать дом и перевезти его в соседнюю деревню, где из нее построят сельсовет. Через слезы отец добавил, что гумно и две большие хозяйственные постройки тоже должны были быть разобраны. Остался только один небольшой сарай, который мы потом перестроили под дом.
Начали вывозить людей целыми семьями в Сибирь. Готовились к этому и мои родители. Их пугали, что, если не вернется мой брат, нас всех отправят к белым медведям, как тогда в народе называли высылку людей в Сибирь. Но мы остались.
Как потом стало известно, из-за отца. Он был образованным человеком, знал три языка: еврейский, немецкий и польский. В доме у нас была большая библиотека, хорошая коллекция газет и журналов, мы часто приобретали новые книги. Отцу предложили сотрудничать с новой властью в качестве переводчика. Но я немного забежала вперед, - извинившись, прекратила свое повествование Вера Демьяновна.
- Тогда со своим детским умом я пыталась выкупить, если так можно сказать, жизнь своего брата у большевиков за эту коробку леденцов.
А было все так. У моего отца была еще одна встреча с комиссаром в штабе. Перед тем, как от нас потребовали разобрать дом, прошел слух, что из-за границы вернулось несколько человек. И вроде бы кто-то видел среди них моего брата. Мать всю ночь провела в слезах. Утром отец в спешке засобирался к новой власти, и я сразу ввязалась за ним. Ни увещевания, ни даже угрожающие окрики не остановили меня. Отец махнул рукой и вышел из дома. За ним последовала и я.
Задумала утайки что-то и обязательно решила это совершить…
Дело в том, что во всей околице уже знали, что кроме шумных ночных попоек и стрельбы по навешанным на плетне горшкам главный начальник любил сладкие угощения. Кажется, грыз их непрерывно. Во рту у него всегда была конфетка.
... За большим столом сидело три человека, еще один стоял у окна и что-то жевал. Отец сразу, говоря очень быстро, стал просить за Константина: говорил о его непонятливости и молодости, горячности. Он достал из-за пазухи небольшой пакет из полотна и положил на стол. Я вышла из-за его спины и тоже поставила рядом с пакетом свою коробку с конфетами и быстренько опять спряталась за отцовскую спину.
Тот, что стоял у окна, подошел и развернул пакет - там были деньги. Потом он открыл коробку и высыпал несколько леденцов на стол. Все молчали. Вдруг он громко рассмеялся, за ним стали хихикать и остальные. Даже отец улыбнулся. Высыпав все остальные конфеты на стол, комиссар бросил рядом пустую коробку. Сказал: "может, отравлены?”. В комнате воцарилось Могильное молчание. Отец побледнел и пошатнулся. А я вышла из-за него, взяла со стола три леденца и засунула их себе в рот. Сейчас комиссар загогатал на всю глотку. Смеялись и его прихвостни, сидевшие за столом. Он махнул рукой поставому - и нас выставили на улицу. Я потом еще долгие годы верила, что только моя коробка с леденцами спасла жизнь Кастуся…
Брат тогда дома не появился. Может, его не было среди тех, кто вернулся. А может…
Тут Верочка опять спрятала лицо в фартук. Руки ее дрожали, дрожали на ветру и ветви березы, теряя последние листья.
На дворе был год... Впрочем, на дворе была просто осень…